Евгений Атаров
www.joeblack.ru

Александр МОРОЗЕВИЧ: «Ни слова о главном!»

«Шахматы в России», №11-12/1998

Иcтория этого интервью несколько необычна – оно, если можно так выразиться, пыталось появиться на свет уже больше полутора лет: с того самого момента, когда на мартовском этапе первого Кубка России в Краснодаре нас познакомил Миша Кобалия, и Морозевич, заметив мой живой интерес к его загадочной персоне, сразу же внес ясность: "Только не пытайся взять у меня интервью – ближайший год, какие бы успехи ни свалились на меня, интервью я никому давать не буду!" Несмотря на это, в Краснодаре мы много общались и вообще довольно весело проводили время - а вскоре подружились. Иногда на турнирах мы даже жили вместе и проводили взаимную "накачку": я пытался советовать Саше, как ему побыстрее обыграть того или иного соперника, а он сыпал почти готовыми клише для моих статей. Но всякий раз, когда после турнира я алчно потирал руки и лез за диктофоном, он холодно пресекал мои репортерские поползновения, ссылаясь на давнишний уговор...
Всё, что я знал о Морозевиче на тот момент, укладывалось в два слова: очень талантлив. Вспоминались какие-то его фантастические победы: на турнире Ллойд-Банка в Лондоне, где он показал один из лучших результатов в истории шахмат; потом его выигрыш в королевском гамбите у Ананда на "Кремлевских звездах" и, конечно же, зональный турнир в Питере, где он, 15-летний кандидат, занял в гроссмейстерской компании пятое место и едва не вышел в межзональный! Хорошо вырисовывался и яркий творческий портрет: с лихими атаками, смелыми жертвами и... защитой Чигорина в ответ на 1.d4 (от этого "чигоринского" имиджа Саша не может избавиться и по сей день).
Но я почти ничего – да даже без "почти" – не знал о Морозевиче-человеке. И не сказал бы, что за все время нашего знакомства я далеко продвинулся в этом направлении... Нет, не потому что Саша скрытен или скуп на эмоции – скорее наоборот, просто он постоянно меняется, каждый раз поворачиваясь к тебе какой-то новой гранью, приоткрывая еще одну черточку своей разносторонней личности. Но начинаешь из осколков впечатлений собирать мозаику - и ничего не получается, да и стоит ли?
Так вышло, что мое знакомство с Морозевичем пришлось, наверное, на самый сложный этап его карьеры. Едва минуло полгода, как он провалил свой последний западный круговик. В прочих турнирах особо не блистал и выказывал время от времени признаки внутреннего разброда: бывал крайне замкнут и бурчал что-то о своей нелегкой доле. А однажды выдал, пожалуй, истинные причины своей хандры: " У меня в жизни постоянно была какая-то цель, к которой я последовательно шел! Это заряжало, собирало. А сейчас - ни то, ни се..." И я добровольно возложив на себя роль "заводилы", стал заваливать его какими-то бредовыми идеями, тормошить, тащить на турниры... Характер-то у Морозевича поистине чемпионский, проигрывать не людит и не умеет - ему надо было только восстановить мотивацию!
И она, очень даже симпатичная мотивация по имени Аня, во время прошлогоднего мемориала Чигорина появилась... И Саша наконец ожил. Выдержал небольшую паузу и - с февряля по октябрь сего года - на какой-то неверятно счастливой волне выиграл все турниры, в которых принимал участие! Шесть подряд: Кишинев, Пермь, Майкоп, Томск, Петербург, Самара. Присовокупим к этой веренице побед золотую олимпийскую медаль - и Эло, по самым скромным подсчетам - 2735!
И появился повод всерьез поговорить об интервью, не натыкаясь на вечные Сашины отговорки - тем более, что наш мораторий уже давно истек. Но время шло, интервью с ним не развешивали разве что на телеграфных столбах, а поговорить все не удавалось. А поймав-таки Сашу, усадив и нажав заветную кнопку "запись", услышал совсем не то, чего ожидал: не ироничного, открытого, глубокого Морозевича, а какой-то хорошо отлаженный "автоответчик", запрограммированный на определенную (достаточно низкую) степень откровенности, не передающей и сотой доли его естества. Я начал кипятиться, терять нить и требовать правды, ссылаясь на светлое имя Денниса Родмана, интервью с которым в одном из "Плейбоев" было признано нами верхом публичной откровенности. Саша сперва вяло отбивался, а потом сделался серьезней и ответил: "Ну что ты от меня хочешь? Я же не на приеме у психоаналитика! Никто из шахматистов, всерьез задумывающихся о своей карьере, не скажет тебе правды – всей правды".
И тут я вдруг понял, что эта прожитая, прошлая жизнь, столь интересная мне, его, наверное, уже не так заботит и он, сегодняшний Морозевич, весь там, в будущем. С иными амбициями и планами... И я с чистой совестью отпустил это долгожданное интервью "на волю волн" – куда выведет, туда и выведет.
Вам же, дорогой читатель, предлагаю повнимательней глядеть между строк – быть может, там вы найдете те самые невысказанные "главные слова" Александра Морозевича?

– К тебе почти всегда повышенное внимание – независимо от того, как ты играешь, о тебе постоянно пишут, говорят. Откуда это, и было ли такое раньше?
– Признаться, я очень рад такому повышенному вниманию к себе со стороны публики, иногда мне это льстит. Такое со мной было всегда! Часто люди подходят ко мне во время турниров, и говорят: вы знаете, мы за вас так болеем. Подходят сами, приводят детей, родственников. Звонят домой, поздравляют. Ну... что-то видят во мне такое! Когда выигрываю – поздравляют, когда проигрываю – поддерживают, и всегда от меня чего-то ждут. Иногда это отвлекает, если к тебе лезут по ходу партии, но по окончании турнира – это мощный допинг, ты понимаешь, что делаешь все это не просто так, что своей игрой, может даже своим внешним видом приносишь людям радость...

– А тебя это не раздражало, когда пару лет назад у тебя не шибко получалось, и еще кто-то постоянно лез?
– Нет: личное дело каждого – за кого болеть. Поэтому, относился с пониманием, и особо не раздражался. Проблем не возникало даже тогда, когда, например, кто-нибудь из моих недоброжелателей смаковал проигранную мной партию в журнале или газете – по той простой причине, что я их практически не читаю, а узнавал об этом только из вторых рук.

– Тяжело жить с имиджем суперзвезды?
– С чего ты взял, что у меня имидж суперзвезды?

– Ну, тебя всегда представляли публике, как некое будущее наших шахмат, постоянно давали тебе авансы...
– Довольно странное заявление! Всплески общественного интереса легко предугадывались каждым моим успешным выступлением. Вспомни хоть один аванс на мой счет хотя бы за два последних года?! Никакой планомерной раскрутки у меня не было. Обо мне периодически хорошо отзывались: говорили, что я очень талантливый, перспективный... С самого начала поддерживал, создавал мне хороший фон "64" – это, на мой взгляд, гораздо важнее отдельных самовлюбленных дифирамбов. Так что не могу сказать, что у меня был какой-то необычный имидж – сильные мира сего никогда меня всерьез не воспринимали.

– А как складывались твои отношения с шахматной "тусовкой": тебя и там сразу приняли?
– Думаю, нет. Сперва в силу возраста (я был какой-то очень молодой, и непросто было найти общий язык), потом в силу взглядов. Я отличаюсь от общей "тусовки": не пью, не курю, в карты не играю, в казино не хожу, по бабам не бегаю... По ходу турнира заниматься всем этим мне не нужно – я другой. И получалось, что кроме игры в шахматы у меня с тусовкой ничего общего нет. Периодически на турнирах у меня возникает проблема: найти человека, с которым я мог бы общаться. Другое дело, что в последнее время благодаря победам меня стали больше уважать. Раньше ведь мои победы для них выглядели чисто случайными, и они "смирялись": ну, ладно, выиграл сейчас, повезло – потом все станет на свои места. Теперь, когда я столько всего навыигрывал, сослаться на случайность уже становится труднее. Значит, что-то за этим стоит. Что конкретно: большая работа, большой талант или везение, это уж каждый пускай решает сам.

– Раньше, когда лет в 17-18 ты легко попадал на турниры в Испании или Голландии – не чувствовал неприязни к себе со стороны некоторых шахматистов, которые считали, что ты занял их место?
– Честно говоря, это меня не очень интересовало. На тот момент я имел все основания, что бы там играть! Я выиграл два крупных турнира на Западе: Лондон'94 и Памплону'95, играл на первой доске за молодежную Россию на московской олимпиаде... Другое дело, для зависти были основания: еще не было необходимой базы, и мои результаты подтвердили, что играть там – играть успешно – мне было еще рано! В конечном итоге, все вернулось на круги своя, и тот же Свидлер, который плакался, что его не берут, попал в обойму. Зато выпал я, еще кто-то – значит ли это, что мы занимали чужое место?! В чем-то сейчас у меня точно такая же ситуация: я сильно прибавил в рейтинге, перевалил за 2700, а приглашений пока нет. Все места заняты! Но у меня нет никакой зависти к тем людям, которые на какое-то время закрыли передо мной шлагбаум. Пройдет время, и ситуация изменится.

– А когда тебя "попросили", как ты решал проблему "внутренней несовместимости": судя по твоим же словам, мысленно ты был где-то там, в элитных круговиках, а играть приходилось в проходных, в общем-то, швейцарках?!
– Да я хотел играть в этих швейцарках! Как раз считал, что это новый виток в моем шахматном развитии. В свое время я проскочил мимо них, и не получил от них должного – ведь, на самом деле, они чему-то учат. Закаляют, это уж точно. Что до "несовместимости", то реально у меня было лишь три сильных круговика, и все три я сыграл неудачно, и это вряд ли можно было назвать случайностью. Поэтому никакой особой ностальгии я не испытывал, просто нужно было настроиться на стиль игры в опенах: я в них давно не играл. Это заняло у меня где-то полгода, а потом пошли и победы.

– В чем выражалась эта перестройка? Больше психологическая или шахматная?
– И то и другое понемногу. О какой-то коренной перестройке сказать нельзя. Просто привыкал: к новой атмосфере, к новым лицам, наконец, к новому себе. Как говорил Винни-Пух: "Я бывает разный!" Надо было привыкнуть к новому себе, который, по сути, все начинает заново. До 95-го, вернее до лета 95-го, шло постоянное, может, с отдельными неудачами, движение вверх. Потом оно остановилась, и почти два года происходило такое плавное падение. Счастье, что удалось сделать его не таким крутым, как, например, у Глека: очков, эдак, на 150 вниз – но из шестисотников, тем не менее, я вылетел. О каких тогда можно было говорить успехах или супертурнирах, когда я демонстрировал игру... с которой даже опен не мог выиграть – надо себя оценивать реально. И где-то в 97-м мне все это удалось! Восприятие себя дорого, любимого в том свете, в каком следует. И... не будем забывать, что все это время я еще и работал! Я понимал, что в какой-то момент черная полоса пройдет, и я пойду дальше. Насколько далеко, не знал, но в итоге все сложилось даже лучше, чем можно было бы предположить!

– Сегодня, глядя на череду первых мест, как-то странно вспоминать, что этот год начинался для тебя с полупровального этапа Кубка в Москве... Что стало для тебя поворотным моментом? Кишинев? Майкоп? Или, может быть, что-то другое?!
– Такого явного перелома не было. Думаю, я просто повзрослел, и произошла своеобразная "ломка старых стереотипов". В силу этого, я смог себя гораздо лучше контролировать, и... начать, наконец, реализовывать свои "большие способности". Не обошлось тут и без внешних обстоятельств. А из турнирных побед наибольшую психологическую помощь мне оказала, как ни странно, победа на этапе Кубка России в Перми! Во-первых, она далась очень не легко, а во-вторых, чуть ли не впервые в жизни я выиграл второй турнир подряд. Это дало необходимый заряд оптимизма, веры в себя, и поэтому в Майкопе я был просто неудержим!

– А какой турнир было выиграть приятней, или может быть неожиданней, всего?
– Очень приятно было победить в Кишиневе! Все-таки это был первый турнир, выигранный мной в этом году. Да еще с таким результатом! Его бы я поставил на первое место. На второе – чемпионат России: по значимости.

– Когда ты приехал на чемпионат России, ты... как-то подсознательно надеялся его выиграть – по инерции что ли?!
– Даже не думал на эту тему. Чувствовал, что сил осталось очень мало, и надо что-то придумать. Одно время у меня, вообще, была идея отказаться от чемпионата и хорошенько отдохнуть, но я хотел пройти отбор в Лас-Вегас. Мысль, что можно стать и чемпионом, меня просто не посещала – это было бы чересчур самонадеянно... Да и объективных предпосылок на тот час не было никаких.

– Но ты не проигрывал к тому моменту 40 с лишним партий, и больше половины из них выиграл!
– Это ни о чем не говорит! Другое дело, что, благодаря счастливому стечению обстоятельств, беспроигрышная серия продлилась, и я выиграл чемпионат, а за ним еще и финал Кубка. Но было ясно, что это когда-нибудь кончится.

– Проиграв в Самаре Филиппову, не почувствовал, что как будто сбросил гору с плеч?
– Нет, потому что никакой горы не было! Все это выдумано... Я просто играл и был рад тому, что не проигрываю, но естественно, отдавал себе отчет в том, что мог и Галлямовой проиграть, и Харлову, или тому же Филиппову еще в Томске. Ничего страшного в этом не видел. Без поражений в жизни не бывает!

– В какой момент в Питере ты понял, что... "пошло"?!
– Не знаю, я просто играл до конца, мне повезло – на финише все сложилось просто фантастически!

– А когда ты выиграл последнюю партию у Волкова и занял первое место на финале Кубка, "чертик" внутри не бесился – все-таки выиграть шестой турнир подряд? Или все эти победы уже стали привычными?!
– Да, краски сильно притупились... Когда ты избалован успехом, воспринимаешь все как будто по инерции: так и должно быть! В душе понимаешь, что все не вечно, что "халява" возможно скоро кончится. Я был рад, что выполнил спортивную цель данного турнира. Никакой особой радости не было: мысленно пожал сам себе руку, и все.

– Однажды ты сказал, что зональный турнир-93 в Питере чуть ли не сломал твою шахматную карьеру. Сейчас придерживаешься того же мнения?
– Не совсем так. Он сослужил мне плохую службу в том плане, что, "емкость моей души", если так можно выразиться, на тот момент была еще не готова принять такую большую дозу внезапно нахлынувшей славы – и на какой-то момент я как будто потерял себя. Примерно то же самое случилось с Беккером, когда он в 17 лет выиграл Уимблдон. Как он сам потом говорил, это испортило ему жизнь. Очень большой риск или слава в короткий миг будоражат человека, не позволяют ему реально и трезво смотреть на то, кто он есть, и что с ним происходит. И это сказал Беккер, который выиграл сильнейший профессиональный теннисный турнир в 17 лет, – что же говорить обо мне, которому было всего 15 лет?! Ясно, что к тому моменту я не сформировался ни как человек, ни как личность, ни, тем более, как шахматист. И здесь вдруг такое! Ясно, что примерно в тот момент подсознательно и возникло решение: зачем зря терять время – играть в опенах, набираться опыта – надо идти дальше! Куда? Я тогда не совсем понимал, и в итоге много недополучил. Слишком уж начал форсировать свое движение вперед, и в итоге вышло совсем не так плавно, как я рассчитывал. Эта дисгармония создавала лишнее нервное напряжение, начались отдельные неудачи, переросшие затем в затяжное падение... Сейчас было бы странно жаловаться на судьбу, но если предположить, что я сыграл бы в том зональном как-то спокойнее (полтинник или около того), не исключено, что такая поступательность движений дала бы мне больше, чем эта, в общем-то, свойственная мне, скачкообразность.

– Да, в отдельных турнирах тебя можно было и не заметить, но уж если ты оказывался в форме...
– Сам не знаю, почему так происходит! Играю то хорошо, то вдруг плохо. Наверное, это у меня в характере. Есть люди, у которых все происходит поступательно, другие действуют методом проб и ошибок – мне свойственны неожиданные подъемы и спады. Мало кто ожидал моего подъема в этом году, равно как и я не предполагал резкого снижения своих результатов три года назад.

– По натуре ты – максималист?
– Да, конечно.

– Перед турниром планируешь, какое место надо занять?!
– Вряд ли. Ставить во главу угла очки, места или, скажем, рейтинг, можно, но... для этого надо обладать другим характером. Как мне кажется, у меня более гибкий, более здоровый, что ли, подход (как шахматист я вырос сам, никто меня не натаскивал с пеленок) и его сложила сама жизнь: не получилось сейчас, получится в другой раз! И эта уверенность базируется на том, что рано или поздно, все будет хорошо – эдакий глубинный оптимизм. На конкретном турнире, каким бы важным он мне не представлялся, я никогда не буду зацикливаться, мол, во что бы то ни стало надо собраться и всех обыграть. Я продвигаюсь не только за счет того, какое займу место, сколько заработаю денег или сколько набью рейтинга, но и тем, какую покажу игру, насколько хорошие будут у меня партии. Скажем, если сравнить по значимости для меня турниры в Петербурге и Самаре. В первом я стал чемпионом страны, попал в Лас-Вегас и в сборную на олимпиаду – второй же мне в общем-то не принес ничего кроме морального удовлетворения. Но в творческом плане после чемпионата России мне надо было срочно реабилитироваться, что я успешно и проделал на финале Кубка – для меня этот турнир оказался не менее, если не более, значимым...

– Мечтал ли ты... – или нет: мечтаешь ли теперь стать чемпионом мира?
– Мечты, как таковые не по мне, я больше – реалист. Поэтому, не имея долгое время объективных предпосылок, естественно, я об этом не задумывался. Сейчас, после того, как я выиграл так много всего, такие мысли у меня стали появляться. Другое дело, насколько они реальны – но мои амбиции, к моему удивлению, неуклонно растут.

– Некоторые шахматисты, ревниво относящиеся к твоим победам, говорят: да, он хорошо играет здесь – в опенах, не сильных круговиках, но если его бросить в "высшую лигу", к Каспарову и Ко, там его побьют! Объяснения все те же: с такими дебютами, с таким стилем...
– Ну, со стилем – все о’кей. Дебюты, действительно, сильно отстают. Получилось это потому, что я много играл, не хватало времени для занятий, и сейчас я сильно подраскрылся. Но здесь как раз у меня появилась пауза – все турниры пока забиты. Это играет, как ни странно, мне на пользу: за эти полгода я доработаю все то, на что при безостановочном турнирном графике ушло бы гораздо больше времени. Конечно, на первых порах придется тяжеловато – совершенно другая игра, атмосфера, грубо говоря, другие страны! Но, надеюсь, как-нибудь все это переживу...

– Внутренне, психологически ты готов к этому? Или нужно время, как и год назад, когда ты настраивался на опен-волну?
– Какое-то время необходимо. Надо себя переосмыслить, воспринять немножко по-другому. Потому что сейчас я пока еще – "некий шахматист с текущим Эло за 2700". Мое внутреннее "я" не поспевает за результатами. А теперь есть время, чтобы спокойно посидеть, посмотреть партии, и понять: что к чему.

– Ты не знаешь, как возникла популярная байка о том, что Морозевич по сравнению с, так скажем, "более классическими шахматистами", может сыграть на все сто лишь, имея в руках белые фигуры?
– То есть считается, что я "неклассический шахматист" – так? А я не считаю себя каким-то "кривым"! Это совершенно неправильный имидж, который прилепился ко мне в основном из-за дебютов. Но, как я уже объяснял не раз, я играл неосновные дебюты только потому, что у меня были проблемы с подготовкой из-за отсутствия нужного объема информации. Но... играю же я нормально!! Игра у меня вполне логичная и ясная, я не вижу в своем творчестве ничего "кривого" вообще! А сейчас, когда и дебютные схемы у меня нормализовались, термин "кривой" по отношению к себе воспринимаю как оскорбление.

– Ну, а белый цвет?
– Действительно – я набираю белыми значительно больше очков, чем черными. Но и черными я набираю довольно много, потому что я вообще играю очень результативно! (комментарий Морозевича к расшифровке на полях: "Бред" – прим. Е.А.) Я весь заряжен на борьбу любым цветом, но белыми мне легче навязать сопернику тот тип позиций, который больше соответствуют моим вкусам, игровым особенностям – поэтому и набираю ими больше очков. Да вообще, много ли ты знаешь шахматистов, которые черными набирают больше, чем белыми?! Поэтому, перефразируя шахматного классика, можно сказать, что все мы немножко белоцветчики! Просто я больше других рискую белыми, а по существу, цвет в моих партиях не играет столь большой роли. Самый свежий пример – олимпиада в Элисте, где пять из шести своих побед я одержал черными...

– А эта "рисковость" – она в твоем характере, или проявляется только на шахматной доске?
– Не знаю. Судьба не проверяла меня другими сильными жизненными событиями.

– И все-таки, не дебютом единым... Твои ходы довольно часто ставят в тупик, люди со стороны не понимают твоей игры, твоих замыслов?!
– Я часто делаю непредсказуемые ходы – но это не повод говорить, что я играю как-то неправильно! А если Таль делал неожиданные ходы – значит у него тоже был "кривой стиль"?! Это говорили те, кто не понимал его игру. Так что если отдельный шахматист не понимает моей игры, могу лишь посочувствовать – это меня не касается, говорит лишь о проблемах его восприятия. Я не делаю свои ходы кому-то назло, просто я так вижу шахматы. Кто-то видит их иначе. Кроме того, в последнее время моя игра стала намного "чище" – и в какой-то степени, понятней. Ну, назови какие-нибудь мои партии, где бы я делал "загадочные", "непонятные" ходы?

– Самый яркий пример – твоя партия с Глейзеровым из Томска. В течение нескольких часов гроссмейстеры не могли понять, что происходит на доске, и кто кого обыгрывает?! Казалось, что у него все хорошо – ты делаешь пару ходов, и его позиция разваливается!
– Но я же не делал ничего "кривого", как раз делал нормальные ходы! Со стороны они казались сильными и неожиданными, хотя для меня выглядели совершенно естественными. И... так я играл всегда! Просто сейчас удается избегать многих ошибок, которые раньше приводили к срывам моих замыслов, и временами к насилию над позицией. Я видел, к примеру, что не удается провести какой-то план, но не мог заставить себя бросить его, и с каким-то непонятным упорством проводил его. Люди смотрели на это, и тут же начинали возмущаться: смотрите, как "криво" он играет... Стиль свой я никогда не менял – ни на кого его не ровнял и не подстраивался. Как воспринималось, так и игралось.

– Еще за тобой закрепилась слава "тотального тактика". А чего в твоих партиях больше: тактики или стратегии?
– Раз на раз не приходится. У меня тактика органически вплетается в стратегический рисунок борьбы, который я навязываю сопернику. Я люблю играть такие "ползунки", в которые постоянно вплетаются разные идейки, что бы люди по ходу постоянно решали мелкие тактические задачи. А так как в опенах многие играют-отдыхают: широкими жестами, философствуя по ходу, то частенько и наталкиваются на "случайные" удары. А потом говорят: ну-у, он же ничего не понимает – посмотрите, одни "дешевые" ударчики! Но, ясно, что для любого "дешевого удара" почва должна быть подготовлена, на ровном месте такого не бывает. ...Мы все делаем правильно, красиво ходим, и вдруг опять этот "фартовый Мороз" из-за угла удар нанес?!

– Да уж, после чемпионата России твою "фартовость" вознесли на какой-то новый пьедестал, позабыв даже о "подвигах" Свидлера...
– Фарт у меня, безусловно, есть – этого я не отрицаю, но сказать, что мне как-то особенно везет, было бы преувеличением. Это совершенно нормальный фарт, который я отрабатываю своим напором, принципиальностью, "игроцким" характером если угодно... Бывали случаи, когда коэффициент "зарезал" мне все! Давным давно, в 90 году, на полуфинале Москвы я поделил 1-6 место при пяти выходящих, и, разумеется, оказался шестым. Или взять свежий пример: в Краснодаре, в октябре прошлого года, поделив 1-3 место, благодаря какому-то странному коэффициенту я остался третьим! По большому счету, мне повезло с коэффициентом только в двух последних турнирах: Питере и Самаре. К примеру, в Томске, не выиграй я последнюю партию, оказался бы вторым...

– Продолжая "стильную тему": меня всегда занимал вопрос: как получилось так, что у тебя, Соколова и Балашова – трех учеников Юркова – различные, совершенно непохожие друг на друга стили?
– Тут все просто: дело в том, что... Юрков не занимался отработкой стиля своих учеников, он принимал шахматистов такими, какими они были, и просто вел их дальше. Поэтому, если взять, например, Соколова и меня, то мы с Андреем Юрьевичем просто разные люди! По-разному видим мир, шахматы и много чего... И Юрков не пытался нас "переучивать" – принимал это как данность и подстраивался под нас, старался развить наши сильные стороны. Мы ведь играем так, как видим мир, в какой-то мере реализуем на доске свой характер. Поэтому у одного тренера могут быть совершенно разные ученики – ничего такого здесь нет.

– А почему ты все-таки расстался с Юрковым?
– Этот вопрос стоит у людей на втором месте после вопроса: женился я или нет. Было несколько причин. Первый момент - Юрков истратил очень много сил, когда вел Соколова, и в тот момент, когда появился я, у него уже не было ни возраста, ни достаточно большого запаса энергии, чтобы начинать все заново. Где-то в душе мы оба понимали, что, вряд ли, ему захочется проходить через это еще раз. Второй момент – несмотря на то, что Юрков был и является замечательным тренером (не могу сказать о нем ничего плохого), у нас сильно разнились взгляды на жизнь. Это создавало естественные проблемы в общении, и порой у нас возникали конфликты из ничего. Все это создавало лишнее напряжение, нервозность по ходу турниров... Я до сих пор время от времени общаюсь с Юрковым, и, естественно, признаю тот факт, что мой шахматный фундамент был заложен именно им. Кое-кто считает, что я принял свое решение скоропалительно – спокойно могли бы еще поработать... В принципе – да, но на тот момент мне казалось, что сделать это необходимо.

– И ты принял это решение сам? Вообще, в такие ключевые моменты жизни стараешься действовать самостоятельно или предпочитаешь с кем-нибудь посоветоваться?
– Думаю, что примерно с... 13-летнего возраста, как ни парадоксально это звучит, почти все жизненно важные решения, которые в дальнейшем определяли мой шахматный и жизненный путь, принимал самостоятельно. Почти всегда консультировался с родителями, иногда с тренером – выслушивал их мнение, но делал всегда по-своему.

– Как ты выработал в себе такую твердость характера?
– В 13 лет человек в себе еще ничего не вырабатывает! Это просто в нем есть, и все. А дальше уже все идет как по накатанной: если ты начал принимать решения в 13 лет, постепенно это становится неотъемлемой чертой характера...

– Поговаривают, что на момент вашего расставания Юрков уже как будто не мог тебе ничего дать...
– Это не так. От общения с Юрковым я и сейчас получаю достаточно много полезного для себя.

– Юрков помогал Соколову в Гронингене – не возникало ли у тебя идеи хотя бы на один турнир попытаться возродить ваш триумвират?
– Не знаю, мы не обсуждали эту тему. Но я мог обратиться к нему в любой момент!

– А ты никогда не завидовал Соколову, его прорыв наверх тебе не грезился?
– Нет. У меня была твердая нервная система.

– Но все-таки: в 22 года дойти до финального матча претендентов, стать на какое-то время третьим шахматистом мира – неплохая путеводная звезда...
– Важно не то, что может сложиться в отдельный момент – важно, что бы жизнь хорошо сложилась! Я редко представлял себя в роли эдакого "Калифа на час" – что я куда-то выйду, что-то там сделаю, и покину сцену?! Я всегда стремился к стабильности, особенно в важных партиях. И Соколов, как ни парадоксально, это продемонстрировал: огорошил мир, чуть не добрался до матча с Каспаровым – но потом не смог выдерживать темпа им самим же и заданного... Поэтому я, вспоминая уроки Соколова, всегда ставил себе задачей – выйдя на новый уровень, прежде всего, закрепиться на нем!

– Расставшись с Юрковым, ты не пытался найти себе кого-нибудь другого?
– С тренерами сейчас вообще "напряженка": профессия не престижная. Не понятно на что жить, поэтому пополнения в кадровом составе практически не происходит. Многим заслуженным метрам не просто оказывать постоянную помощь, хотя бы в силу возраста. Поэтому, тренера я себе особо не искал, ограничившись в основном помощью спарринг-партнеров.

– И с кем ты сейчас контактируешь?
– В конце 97-го и начале 98-го сотрудничал с Бологаном. Начиная с Самары, мне постоянно помогает Рустемов...

– У меня порой складывается впечатление, что с какими-то чисто шахматными проблемами тебе гораздо проще справиться в одиночку, чем ждать помощи со стороны – эдакая фишеровская модель самодостаточности?
– Как раз так я и не считаю. Хотя, конечно, многие проблемы могу решить сам, и меня не надо заставлять работать из-под палки. Отказываться от контакта с другим шахматистом, когда идет нормальный двусторонний обмен информацией, просто глупо – это может только обогатить тебя. Поэтому, наоборот, я всегда был открыт для контактов...

– А много ли ты работаешь; есть у тебя "суточная норма шахмат"?
– Как таковой – нет. Но работаю я достаточно много. Может, не так много, как "элитные" шахматисты. Но, в общем, неплохо: общаясь с шахматистами уровня 2600 и ниже, ощущаю, что мои знания намного шире...

– Бывает, ты устаешь от шахмат, они надоедают тебе?
– Да, но это происходит довольно редко.

– Были ли партии, которые переворачивали твое шахматное мировоззрение? Например, такие, как партия с Анандом на "Кремлевских звездах-95"...
– Если эта партия и могла что-то перевернуть, то только в Ананде. Да, были партии, которые оказывали на меня большое влияние, но это, скорее относится к периоду становления: от 12 до 17. Удивить меня сегодня, да и в 95-м, намного сложнее. Так что никакого особого следа та партия во мне не оставила.

– Позволь не поверить! Все-таки, поставить мат в 20 ходов третьему шахматисту мира...
– Ну, не в 20, и не мат. Хотя действительно получилась очень захватывающая партия. Но... мне на эмоции было отведено лишь 10 минут перерыва между партиями, так что было не до бурного ликования. В итоге, если ты помнишь, я умудрился даже проиграть тот матч...

– А тот прорыв в цикл быстрых турниров ПША, встречи с Каспаровым, Анандом, Иванчуком: они что-то поменяли в тебе, или это, условно говоря, было продолжением тех турниров, в которых тебе не удавалось проявить себя...
– Наверное, продолжением. Потому что ни к одному из тех интеловских этапов я не готовился, особо не настраивался, и вообще, мало, чего от себя ожидал. Я просто набирался опыта. Тогда у меня была весьма скромная цель. Сейчас цели у меня несколько другие! И выходя на партию или матч с тем же Анандом или Иванчуком, я буду играть совершенно по-другому. Потому что просто так "пробовать" себя уже нельзя, подходит время, когда надо показывать все, на что ты способен.

– И тебе это не раз удавалось! В шахматной истории были случаи, когда люди вырубали достаточно сильные турниры "под ноль" – но совершать такие подвиги регулярно не удавалось, пожалуй, никому... Какой след в твоей жизни оставили Лондон (9,5 из 10), Кишинев (8,5 из 9) или Майкоп (9 из 10)?
– Исключительно то, что мои шахматные коллеги обиделись на меня, говорили: ну имей ты совесть, не культурно отдавать на весь турнир пол-очка. Мы не настолько плохо играем!

– А если серьезно?
– Если серьезно, то никогда не забуду отчаянья Рашковского, когда на чемпионате России шел подсчет коэффициентов: решалось, кто станет первым – я или Свидлер. Когда появились шансы, что Петя станет четырехкратным, он схватился за голову и запричитал: "Ну за что, за что в четвертый раз! Что мы такого сделали?" Вот точно так люди реагируют и на мои победы. За что их так наказывают – приходит какой-то... и набирает под сто процентов. Ведь не бывает же такого!

– До тебя действительно не было!
– Почему же? Был Фишер, Корчной. Сейчас любой сильный гроссмейстер может вырубить опен под 100% – свежие примеры: Ненашев (Гронинген'97 – 9,5 из 11), Гольдин (Филадельфия'98 – 8,5 из 9) или Мовсесян (Гамбург'97 – 8,5 из 9). Не надо меня идеализировать. Да, набрать 9 из 10 в турнире XIV категории очень тяжело, но не невозможно. Когда ты в форме, и все получается... – может я чуть лучше других пользуюсь этим моментом? Я прессингую, и люди зачастую не выдерживают напряжения. Они просто оказываются неготовыми к этому!

– Скажи, а тебе, достигнувшему, по моим подсчетам, 2735, в глубине душе не хотелось, чтобы те, наверху, тебя признали – или, как любит говорить Шипов, твоя цель - научиться лучше играть в шахматы?
– Думаю, со мной там начнут считаться всерьез не раньше, чем я начну демонстрировать сильную игру в турнирах с приличным составом – мои последние победы в какой-то степени лишь пристрелка. Так что девиз Сергея Шипова для меня сейчас необычайно актуален!

– Что, кстати, ты думаешь о хаосе, в последнее время царящем в шахматном мире?
– На мой взгляд, такая длительная путаница связана с тем, что у нас изначально неправильно расставлены акценты: что надо менять. В настоящее время ФИДЕ в большей степени заинтересована в организации отдельных соревнований, первенств мира или матчей в угоду двум-трем или большему количеству лиц. Но мало печется об изменения имиджа шахмат и выравнивании доходов между элитой и средним классом шахматистов – основой основ всякой профессиональной организации. Как мне кажется, эти проблемы более насущны, чем, скажем, определение сроков чемпионата мира в Лас-Вегасе... Затем, абстрагируясь от достаточно сложных и трудноразрешимых тем, таких, как "шахматы Фишера", "права шахматистов по Свешникову", уже сейчас необходимо готовиться к отказу от существующего контроля – в пользу ускорения игры и перестройки всех соревнований под систему матчей. В этом случае мы могли бы составить цикл розыгрыша первенства мира, во многом ориентируясь на большой теннис (хотя, систему, которая сегодня существует в большом теннисе, тоже идеализировать не стоит – она полна своих недоработок). Но нам необходимо взять ее сильнейшие стороны, а именно: все турниры проводятся по нокаут-системе, с активным контролем времени (сколько конкретно – можно решить отдельно), каждый матч длится не более одного дня и в нем играется не менее четырех партий для выявления победителя. Стоит отказаться от совершенно девальвированной системы Эло и ввести систему подсчета очков (рейтинга) как в большом теннисе, только модифицированную под шахматы.
И главное: чемпионом мира объявляется шахматист, который к концу года имеет наивысший рейтинг! Естественно будет введено очковое соответствие между выигрышем супертурнира и турнира с более слабым составом участников.
Для чего все это нужно? Первое – эта система заставляет активно играть чемпиона мира, что очень интересно для публики, масс-медиа и пр. Та система, которую мы имеем сегодня, совершенно не стимулирует того же Каспарова к участию в турнирах. Если бы не его природная амбициозность, он мог бы годами, как в свое время Ботвинник, вообще не участвовать в турнирах. Второе – динамичность: тот, кто с подъемом играет на определенном отрезке времени, тот по праву и получит звание чемпиона мира в конце года. Кроме того, на следующий год, чтобы сохранить свое звание ему придется играть, по меньшей мере, не хуже – рейтинг будет учитывать результаты лишь за один календарный год!
Кроме того, это снимет многолетний культ, который сложился вокруг этого звания – сейчас чемпион мира – это не только чемпион, но и как бы король стоящий над остальными, что совершенно неправильно! По моему мнению (с которым согласно не так уж много шахматистов), сегодня чемпион мира – это Ананд, но из-за отсутствия системы розыгрыша первенства мира, я думаю, ему удастся официально "зарегистрировать" это "почетное" звание.

– И ты считаешь, что такие кардинальные перемены могут прижиться в устоявшемся, или я сказал бы, уснувшем шахматном мире?
– Все зависит от влиятельных людей, которые могут понять и оценить высокую степень необходимости этих перемен – и приложить для этого необходимые усилия (к примеру, какие прикладывает Илюмжинов к организации первенства мира). В таком случае, если большинство шахматистов поддержит эту или любую другую разумную идею, то почему бы и нет? К сожалению, от мнения самих шахматистов ситуация, сложившаяся в шахматном мире, зависит очень мало...

– А у тебя, по возникшему в последнее время поветрию, случайно нет предложений и по изменению самих шахмат?
– Есть! Меня, например, давно смущало, что большинство партий между приблизительно равными соперниками оканчивается вничью. И я пришел к выводу, что тому способствуют сами правила шахмат! Разумно, на мой взгляд, изменить два момента. Первый – пат считается проигрышем для слабейшей стороны. Это приведет к увеличению числа выигранных эндшпилей и тем самым поднимет значимость материальных завоеваний: к примеру, король с пешкой всегда будет выигрывать против голого короля, и т.п. Второй – пешка, достигшая поля превращения, может превратиться лишь в уже съеденную фигуру, или... остаться пока пешкой на том условии, что в дальнейшем ее замена на фигуру будет стоить еще одного хода. Это направлено против несколько абсурдного появления на доске второго, а то и третьего ферзя, что не вяжется с логикой игры (исходное положение – это войско с оговоренным составом, с помощью которого и надо добиться своей цели); а так же бьет по "fast-food-ным" дебютным вариантам, где появление очередного ферзя в районе 15-25 хода часто выносит приговор всей дебютной системе.
Эти изменения, на мой взгляд, способны повысить результативность, а значит, и зрелищность шахмат...

– Когда дело доходит до хобби, любой разговор с тобой непременно скатывается на музыкальные рельсы. Как ты заработал славу большого знатока современной музыки?
– Трудно сказать... Музыку слушают почти все, но у многих наблюдается полная беспорядочность в том, что они слушают. У некоторых иногда дело доходит до полного маразма – например, в способности побалдеть дома в одиночку под музыку современных дискотек. Как мне кажется, в музыке, как в любом другом виде искусств очень важно развить в себе хороший вкус и широту взглядов, чем я, по возможности, и занимаюсь.
Что же до моей "славы", то она держится, в основном, на том, что в последнее время я выступаю в качестве эдакого "музэксперта" у некоторых моих друзей, слегка подзабывших при царящем сегодня радио-беспределе, что кроме фанерной попсы есть и много другой, хорошей музыки. В свое время по отношению ко мне эту роль просветителя выполнял Макс Ноткин, и на протяжении целого ряда лет я "обучался в его школе". Способный ученик "перерос мастера", и вот теперь сам несет знания в массы...

– Но на мой дилетантский взгляд, у тебя, да и, вообще, у большинства шахматистов несколько жесткие, агрессивные музыкальный воззрения: рок, металл – и никакой тебе неги и мелодичности?!
– Не берусь отвечать за всех – такую музыку я слушал с детства! И она вполне отвечала моим вкусам. А насчет агрессии – музыка бывает разная, всегда есть какие-то любимые коллективы, стили, направления. У меня они постоянно менялись, я никогда не стоял на месте, и в 14 и 20 лет я слушал совершенно разное. Я и в шахматах всегда стремился к разнообразию. Послушал, выбрал для себя что-то: на каком-то этапе это помогало. У меня очень широкий диапазон. Под настроение могу и "попсу" послушать – я не упертый и не делю музыку на хорошую и плохую.

– Но музыка – прежде всего, способ разгрузки?
– Да, в какой-то мере, позволяет расслабляться, отвлекает от проблем, задает новый ритм жизни... Хотя иногда бывает, что прослушивание множества CD в сжатые сроки превращается в изнурительную работу...

– А с чем связана твоя нелюбовь к кино?
– Почему, я хорошо отношусь к кино, просто у меня совершенно не хватает на него времени. Хорошее кино в подходящей ситуации посмотрю с большим удовольствием! В последнее время у меня появилась неплохая подборка видеокассет, и я значительно расширил свой кругозор и в этой области.